Колония стояла на перепутье. Старая Чунская тропа, торили которую лет двести назад казаки-землепроходцы и которая проходила через тунгусские стойбища, где казаки не только собирали ясак но, и, как свидетельствует бесстрастный летописец, «имали баб и девок для кратковременного воровского блуда», пересекалась здесь с трассой строящегося БАМа. И речка Турма излучиной протекала.

Местный, волею судьбы оказавшийся в этом краю люд, смягчал название речки до «тюрьмы». Кто бы ни двигался, по трассе ли по лежнёвке, вдоль Турмы-тюрьмы, по тропе – непременно старались остановиться на ночлег в колонии. Непроизвольно глохли тут машины шоферов-бесконвойников. Командированных вохровцев тянуло сюда же. Всякие экспедиторы, снабженцы тоже учиняли остановку.

Колония в просторечии называлась «Букинград». По фамилии начальницы Марии Марковны Букиной, грузной, немолодой, с голосом зычным и матерщинницы. «Манькой-пулемётчицей» звали её заглаза, потому что она часто одевала кожанку и красную косынку. И – «всеобщей тёщей». В колонии сидело восемьсот женщин, в большинстве законвоированных, да много обитало и бесконвойниц рядом за зоной: в различных хибарках, сараюшках, балках.

И здесь, в зоне и около, царила лагерная любовь. Скоротечная, воровская-продажная. Но нередко и хорошая, крепкая. Отсюда, случалось, после освобождения уезжали в Россию вновь возникшие супружеские пары. Колония числилась нерабочей, вспомогательной.

Нечто вроде лагерного дома отдыха, даже санатория. Вконец измотанных женщин с общих работ направляли сюда как бы на поправку. Нравы тут царили особенные. Был в зоне барак «мамок», в котором размещались беременные или с новорожденными. Рассказывали, как две мамаши, поссорившись, вместо поленьев дубасили друг друга младенцами.

А забеременеть в лагере хотели почти все. Это верный путь избежать общих работ и досрочно освободиться. Правительство наше иногда снисходило до гуманности. Правда, политических это не касалось. Только бытовых досрочно освобождали — для общества как бы менее опасных.

Забеременеть или просто побыть с мужиками хотели все. Потому в одном из бараков, под названием «индия» – топили там жарко – на нарах лежали совсем голые бабы и, если заходили в барак мужчины, бабы поднимали и раздвигали ноги и становились в различные призывные позы.

Была и у меня зазноба. Не в «индии», а в бараке поскромней. Встречались мы в уголке, отгороженном одеялами. И в первую же встречу она заботливо спросила:

— А где твои валенки?
— Да, под нарами, – ответил я беспечно.
— А давай лучше под подушку (телогрейка в серой мешковине-наволочке) — ведь украдут под нарами-то.

Попадать в зону и мужикам-лагерникам, и мне – вольнонаемному – несложно. Тем более зимой. Режим тогда послабей. Да и женщины редко уходили в побеги. И к тому же – зима. Это летом сманивал «зеленый прокурор» – тайга… Но, повторяю, не женщин, а мужчин.

В канун нового года и я нашёл повод побыть в Букинграде. И встретиться с зазнобой. И после скудного ужина, это называлось «немножко попастись», пошли мы в баню, где предполагался новогодний концерт. В этот день баня работала только до обеда. К вечеру она просохла, хранила тепло и вполне могла стать концертным залом.

Усадили меня в первом ряду, прямо на полу, между двумя глазастыми воровайками. А зазноба позади сидела, почти в затылок дышала и стерегла, чтобы милёнка не увели. У меня же вился иной замысел…

Концерт шёл вяло. По обязательной программе, составленной по приказу Марии Марковны и ею же собственноручно утвержденной. Свой лагерный хор спел «Катюшу» и официальный шлягер тех времен: «На просторах родины чудесной, / Закаляясь в битвах и труде, / Мы сложили радостную песню / О любимом друге и вожде. / Сталин наша слава боевая, / Сталин нашей юности полет, / С песнями борясь и побеждая, / Наш народ за Сталиным идет».

Своя чтица воспроизвела монолог Зои Космодемьянской перед казнью. Исполнили несколько чеховских пьесок, в которых все мужские роли сыграли свои же лагерницы.

Ждали приезда ансамбля КВЧ (культурно-воспитательной части). Он – прибежала и сообщила очередная посыльная с селектора – был где-то на подходе, километрах в сорока. Короткое выступление в зоне на двести двенадцатом километре, потом – колония на перевале и наконец – Букинград. Это еще часа полтора. А воровайки уже прижимались коленями, и моя зазноба-Шурочка волновалась и тихо материла вороваек.

И вот блеснули фары грузовика у самых ворот зоны. На вахте бабы – «вахрушки» крикнули «ура» и вместе с промёрзшим в открытом кузове ансамблем – три мужика из областных театров, актриса из столичной филармонии, отбывавшая срок за мошенничество, аккордеон, гитара и бубен – разместились в бане. Сценой был полок – там теплее.

Ансамбль быстренько оттаял и сразу грянул танго «Брызги шампанского», а вся баня запела: «Новый год, порядки старые. / Колючей проволокой лагерь обнесён». Манька-пулеметчица, конечно, отсутствовала. А то бы гаркнула: «запретить»! Вольнонаемные встречали новый год за зоной в клубе и ансамблю предстояло минут на тридцать, внепланово, завернуть и к ним с поздравлением.

Потом принесли балалайку и состоялись танцы. Кавалеров было от силы трое-четверо. А распорядительница торжества раз за разом объявляла «белый танец», и шли кавалеры без перерыва по рукам.

Танцевал в ту ночь и с девчонкой, имевшей семь лет «за колоски», и с кладовщицей, у которой украли спецодежду, и с булгаковской «штурманом Жоржем» – она редактировала на воле газету и в заголовке в слове «Сталинград»: пропустила букву «р«. И со стрелочницей – вроде бы по её вине гружёный состав врезался в тупик, и с девчонкой «бендеровкой»: «А я вас узнала, вы летом меня из под кузова на этапе выдернули, помните, когда грузовик перевернулся».

Танцевал и с эвеночкой-тунгусочкой с примесью русских кровей – её пра-пра-пра-бабушку, видимо, «имали» казаки-землепроходцы на чунской тропе. И со скромницей из предуральской Ижмы, где все в разговоре налегают на «о«. И моя партнерша спела задорную припевку таким вот образом: «Пойду в тонец, пойду в тонец, пойду в тонец тонцевать». И бог знает с кем ещё тонцевал. Даже с самой Марией Марковной – она после полуночи всё же заглянула проверить, как веселятся девочки.

А я плясал и глазами искал одну, которая в баню не пришла, хотя, откровенно говоря, из-за неё я и в Букинград примчался. В бане остро пахло дешёвой парфюмерией, но не от разгоряченных женских тел и одежды, а, в общем, скажу позднее… Женщины, были среди них и «индийки», после объявления каждого очередного вальса, подходили ко мне, томно, чопорно, благовоспитанно, жеманно делали книксен и позволяли взять за талию не более, чем позволяют целомудренные приличия и правила самого хорошего тона.

И в чём бы ни были одеты – в невесть откуда добытой модной «вольной» кофточке, в телогрейке и валенках, в тюремных «котах», или ботинках «чтз» на подошве из автопокрышки – на каждой словно светилось белое бальное платье, сияли бриллианты и жемчуга и банный пол струился лощёным дорогим паркетом. А балалайка превращалась в симфонический оркестр.

Жаль многого в ту ночь не запомнил. Знать бы, что стану литератором и полстолетия спустя буду эти воспоминания писать, уж набрал бы деталей не менее, чем Лев Николаевич Толстой, описавший первый бал Наташи Ростовой.

В начале третьего я сказал Шурке, что мне пора. Шурка хотела проводить до вахты, но была легко одета, и я присоветовал ей остаться в бане. Мол, простудишься. А сам — мимо вахты в пекарню… Там обитала королева сих мест, дивной красоты Настенька, из-за которой дрались кавалеры. На Настеньку и я имел виды. Как говорили в лагере «бил под неё клинья.»

— Здрасьте.
— Здрасьте.
— А почему так невесело?
— Да причина есть.
— А почему на концерте не была?
— Тесто подходит, да и настроения нет.
— Ну это мы сейчас наладим.

Я достал из нагрудного кармана заветный пузырек одеколона «Шипр», очень удобный тем, что он плоский и в кармане незаметен. Это был второй флакон, а первый я хотел разлить за ужином, когда мы с Шуркой «паслись». Но, выхватив у меня ёмкость, Шурка обидчиво сказала, что она не такая дешёвка, чтобы опуститься до одеколона, хоть он по виду и зеленый, как шампанская бутылка. И что ее папа, начальник какой-то приличной районной конторы, предпочитал одеколон «Кремль», но не пить, а после бритья.

«Парикмахерской» же в бараке и концертной бане пахло явственно, хотя никто здесь не брился. Просто женщины тоже запаслись «Шипром» из вольного магазина за зоной и теперь, в отличии от шурочкиного папы и его скромницы-дочки, приняли прямо внутрь.

Настенька почти не выпила, лишь пригубила и кружку отставила. Разговор как-то не клеился. Хотя никто и не мешал. И за печкой на мучном ларе уже виднелась разобранная постель. И уверенность моя, что все получится нормально, уже твердела.

Смотрела как-то странно. Она старше меня лет на восемь и что-то заботливо-материнское чудилось во взгляде. И все мои попытки свести разговор к размещению под одеялом не поддерживала. А когда я руку, как бы ненароком, на колено положил, вздохнула и тихо, но решительно, отодвинула. Ну ладно, черт с тобой, лагерная принцесса. Видали мы таких.

Стрелки на ходиках приблизились к трём. Настя сказала, что вот и у неё дома в Кустанае наступила полночь. Я плеснул в кружки ещё. Чокнулись. На этот раз она, как-то отчаянно залпом выпила. Но поцеловать себя не позволила. Раздосадованный я ушёл спать за зону, где остановился у вольнонаемного нормировщика. А утром попутным грузовиком покинул колонию.

Через неделю кто-то из знакомых был проездом в хозяйстве Букиной и, возвращаясь, заглянул в нашу, спрятавшуюся в сугробах, палатку изыскателей.

— Ну какие новости в бабьем царстве?
— Да никаких, вроде. Постой! А ты помнишь Настю-пекариху?
— Ну, помню, – безразлично ответил я, а сам весь напружинился. Ведь из-за нее-то и спрашивать стал.
— Так вот, убрали из пекарни. В вензону к Братску перевели. Крепкий сифилис.

Текст: Павел Новокшонов

Павел Новокшонов

Павел Новокшонов

(1929 — 2004) — иркутянин, журналист, писатель, собкор газеты «Труд», четверть века — собкор газеты «Известия». Книги (в соавторстве с Дмитрием Алексеевым): «По следам «таинственных путешествий» и «По следам исторических загадок».
Павел Новокшонов

Latest posts by Павел Новокшонов (see all)

 

Обложка книги (3)

Обложка книги (3)

Обложка книги

Обложка книги (4)

Иллюстрации:

Фото: клуб «Крылья»

(3) Обложка книги: интернет

(4) Обложка книги: интернет

Подпись: Екатерина Семененко. «Портрет Павла Новокшонова»

 

Понравился материал?

Чтобы всегда быть в курсе событий, воспользуйтесь нашей службой рассылки новостей:

Перешлите адрес сайта своим друзьям или поделитесь ссылкой в социальных сетях.