+100%-

 

Ильма Ракуза дружила с Бродским, Битовым, Айги, Синявским и другими людьми, имена которых стали историей русской литературы. В последние годы из-за занятости эта хрупкая женщина редкий гость в университете Цюриха. А когда-то училась здесь, защитила диссертацию «Исследование мотива одиночества в русской литературе», работала.

Встречу в альма-матер организовал студенческий журнал SlavicumPress, который издается на кафедре славистики под руководством литературоведа и доктора филологии Ольги Бурениной-Петровой. Писательница, переводчица, литературовед Ильма Ракуза отвечала на вопросы около трех часов охотно, на двух языках. Текст решили публиковать без перевода, немецкий можно прочесть здесь.

— Когда Вы впервые оказались в Ленинграде? Какое было впечатление?

И. Р.: Мне было 23 года. В книге воспоминаний «Мера моря» я подробно рассказываю об этом, как ехала на поезде с пересадками из Цюриха через Вену, Варшаву, Минск и Москву. Ленинград мне понравился, полюбила его сразу и навсегда. Я встретила там замечательных людей и подружилась с ними. К Лене Левшиной приходили поэты, актеры, художники, пили чай, разговаривали, читали стихи и спорили.

 

Ильма Ракуза (Ilma Rakusa) из Южной Словакии. Отец – словенец, мать – венгерка. В Швейцарии живет с детства. Изучала славянскую и романскую филологию в Цюрихе, Париже, Ленинграде. Пишет стихи и прозу, переводит с русского, французского, сербохорватского и венгерского языков. В её переводах изданы произведения Чехова, Цветаевой, Ремизова, Пришвина, а также Дюрас, Кертеса и других авторов.

Творчество Ракузы удостоено многих наград. В 1991 году – переводческая премия Петрарки. В 2003-м – премия Адельберта фон Шамиссо, ею отмечают авторов, родившихся вне немецкоязычного пространства, но пишущих по-немецки. В 2009-м — главная литературная награда Швейцарии за мемуары «Mehr Meer». С названием «Мера моря» эта книга в 2015 году вышла на русском языке.

 

В библиотеке Салтыкова-Щедрина я работала над диссертацией «Исследование мотива одиночества в русской литературе» по творчеству Баратынского и других авторов. А вечером шла по Невскому в Малый и Большой залы филармонии. Слушала Рихтера и других прекрасных музыкантов. Мои друзья часто ходили в театры, и я с ними. Они работали в театроведческом институте. И думали «по-другому». Кто читал Мандельштама, Бродского, Цветаеву, не был человеком режима.

— А чем Вас привлекает творчество Баратынского?

И. Р.: Баратынский поэт пушкинской плеяды. Среди них он самый мрачный. Его называют поэтом одиночества. Возможно, это связано с тем, что он много читал Шопенгауэра, французских философов. Его сборник стихов «Сумерки» опередил время и был жестко раскритикован Белинским. А через полтора века благодаря русским символистам о Баратынском заговорили, как о крупном лирике-философе и провидце.

Над стихотворением «Осень» он работал в Москве в 1836-1837 годы. Есть мнение, что оно о Пушкине. Там есть такие пророческие слова: «Со смертью жизнь, богатство с нищетой / Все образы годины бывшей / Сравняются под снежной пеленой, / Однообразно их покрывшей, — / Перед тобой таков отныне свет, / Но в нем тебе грядущей жатвы нет!». Узнав о смерти Пушкина, Баратынский бросил стих, оставил незавершенным.

Когда я впервые была у Бродского в его знаменитой квартире «полторы комнаты», он спросил меня: «Чем Вы занимаетесь, Ильма? — Я говорю: Баратынским. — Ой, что вы! Он больше Пушкина!» – сказал Бродский. И стал наизусть читать его стихи. Думаю, Бродский очень-очень высоко ценил Баратынского, очень высоко. Я рассказала об этом и многом другом в книге воспоминаний «Мера моря».

После высылки в 1972 году из СССР Бродский приезжал в Цюрих. Он читал доклад в Институте английского языка. А вечером мы ужинали в моем доме. Я хотела сделать фотографии, но в аппарате не оказалось пленки. Зато остались воспоминания. Потом были встречи в Венеции, других городах. Когда он умер, я несколько раз писала о нем и посвятила его памяти стихотворение.

— Когда Вы последний раз ездили в Россию? Какие впечатления?

И. Р.: В 2016-м путешествовала по следам Райнера Мария Рильке: Питер, Москва, Переделкино, Ясная Поляна, Казань, Ярославль, Ростов. Затем вышло моё большое эссе о Рильке и России. Русская культура мне близка. Мне нравится погружаться с головой в бесконечность русских пейзажей. Я люблю смолянистый запах ладана, строгие лики православных святых и церковные песнопения. У меня в России по-прежнему много друзей.

Но есть и другое. Мне не нравится, когда церковь становится политической институцией. Я считаю, что политика и церковь несовместимы в стране, которая называет себя цивилизованной и уважает культурное наследие человечества. Я совершенно не согласна, когда государственная идеология страны становится агрессивной, приобретает черты национализма, расизма, когда власть попирает права человека. Это не моё, с таким я никогда не соглашусь.

Цветаева – поэт уха, я тоже

— Как считаете, поэзия адресована прежде всего чувствам или разуму людей?

И. Р.: Поэзия сочетает все, как человек. Мы цельные, хотя состоим из разного. И она очень цельная и богатая, и может говорить обо всем. Например, о любви и космосе, ревности и справедливости. Цветаева часто очень чувственная. А Баратынский скорее поэт разума, чем чувств.

 
Ильма Ракуза. «А уж так: встрелось — спелось.»
 

Другой вопрос: «кто пишет ухом, кто глазом»? Цветаева – поэт уха, я тоже. Есть поэты, которые пишут о конкретном, а другие – об абстрактном. Лично я предпочитаю конкретную тему. Мне нравятся стихи и о деталях, не только философские. Однажды я сочинила стихотворение о стакане с чаем на столе, получился натюрморт.

— Для чего людям даны разные языки? Чувства ведь понятны без переводчиков?

И. Р.: Любовь, ненависть, да, с этим проблем нет. Люди поймут друг друга. В Японии, например, мало кто знает иностранные языки. В быту я общалась с японцами жестами, мимикой, и мы понимали друг друга. Но даже и жесты помогут не всегда. Например, «да» и «нет» в некоторых странах изображаются по-разному. Значит переводчик все-таки нужен. И лично я рада, что есть много языков – это наше богатство. Я не могу представить человечество с одной речью.

Поэт – пророк

— Есть мнение, чту русская поэзия плетется в хвосте поэзии мировой, что она только осваивает новейшие темы и формы. Может быть, это из-за социалистического реализма?

И. Р.: В рамки соцреализма помещаются не все, кто родился и вырос в СССР. Мне кажется, тут не место имеет значение, а что человек читает и его открытость миру. Например, Бродский. Он любил поэзию Цветаевой и Ахматовой. Читал Роберта Фроста, Одена, Джон Донна, Кавафиса, Ружевича и многих других, переводил польских и английских современников. Покажите мне, где у Бродского соцреализм? Я говорила и повторю: Бродский – мировая поэзия на русском языке.

Или Геннадий Айги. Он тоже был у меня в Цюрихе. Корни его творчества – чувашская культура и французский символизм. Под влиянием Пастернака он стал писать по-русски, увлекся супрематизмом. Евгений Рейн, Александр Кушнер, Виктор Соснора и многие другие – замечательные поэты, каждый со своим независимым голосом. Потому что поэт – это всегда индивидуальность. А мировая поэзия вообще неподвластна отдельным территориям и режимам.

— Поэт в СССР был больше, чем поэт. А в Швейцарии как с этим дело обстоит?

И. Р.: Это из Евтушенко: «Поэт в России — больше, чем поэт». И далее говорится о Пушкине, Лермонтове, Некрасове и других великих русских поэтах, как о пророках. Евтушенко мне не особенно нравится. Но популярность его была потрясающая – он читал стихи перед стадионами. Такое воодушевление и уважение к поэзии я еще встречала в арабских странах, где читают стихи в больших залах и аплодируют поэту стоя.

А в Швейцарии на поэтический вечер обычно приходит 20-30 человек. Более популярен перформанс, когда объединяются, например, поэзия и музыка; другим подавай эпатаж. Но чисто стихи редко собирают много публики. Насколько мне известно, так же и в России. Время изменилось, у людей другие интересы. Скажите мне, кто сегодня в России великан? Новым русским пророкам еще предстоит состояться.

— Возможно, в арабских странах роль поэта высока, потому что Коран написан стихами?

И. Р.: Может быть. Поэзия и в наши дни остается высшим литературным жанром. Так и Бродский говорил.

Абсолютный слух переводчика

— Вы переводите на немецкий язык с французского, русского, сербохорватского и венгерского языков. А как оценить качество перевода? Какой мерой?

И. Р.: Мы говорим о литературном переводе?

— Конечно, более того – о поэтическом.

 
Ильма Ракуза. «А уж так: встрелось — спелось.»
 

И. Р.: Это непросто, но литература накопила опыт. Оригинал и перевод внимательно изучаются. Лексика, синтаксис, риторические фигуры, стилистика и так далее с пристрастием разглядываются под лупой. Уловить мелодию и звучание стиха мне помогает чтение вслух. Я это всегда применяю для цветаевских текстов. Надо работать с частным и целым и чувствовать гармонию. Думаю, переводчику в любом случае пригодится очень хороший, я бы даже сказала, абсолютный слух.

— А как бы Вы оценили качество электронных переводов? И можно ли компьютер научить писать стихи?

И. Р.: Качество компьютерных переводов отвратительное. Не верю, что машину можно научить писать стихи. Поэзия живет амбивалентностью, сложной гаммой чувств, которую способен испытывать только человек.

— Вы пишите по-немецки. А бывает так, что думаете на других языках?

И. Р.: Бывает. Это как дом, где живут разные языки. Если открыть двери, то звуки, фразы могут попасть из одной комнаты в другую. Что с этим делать? У меня есть цикл из восьми длинных стихотворений. Он называется «Love after Love» и написан на двух языках: немецком и английском. Для меня это было важно, потому что история произошла на английском. В ней не было гармонии, и через связь и различия языков я стремилась передать боль.

Двуязычная книга «Love after Love» вышла во Франкфурте в 2001 году. Планировался англо-немецкий перевод. Однако это оказалось сложнее, чем ожидалось, были переведены немецкие фрагменты, а английские даны в курсиве, и двуязычность, к сожалению, исчезла. А венгерско-английская версия состоялась. Это был единственный случай, когда мне захотелось написать стихи на двух языках.

— Как Вы понимаете свободу творчества?

И. Р.: Я всегда стремилась писать, как хочу, и хотела, чтобы печатали, как написано. Хотя пожелания издателя можно и нужно обсуждать. Мне запомнилось, что сказал об этом Бродский, когда делал в Цюрихе свой доклад. Он говорил, что цензура вынуждает писателя изощряться, искусно работать с языком, чтобы донести свою мысль до читателя. А читатель, зная о цензуре, ищет между строк скрытые смыслы. Так что при желании можно найти плюсы и в цензуре. Но я считаю, что такие ограничения не очень помогают творчеству. По-моему, без цензуры лучше.

 

Ильма Ракуза. «А уж так: встрелось — спелось.»

Встречу 5 февраля 2019 года на кафедре славистики университета Цюриха организовал студенческий мультимедийный журнал SlavicumPress. (© Иннокентий Урупин)

 

— Что спасет мир? Красота, юмор, вера в то, что мир будет спасен… Что спасет мир?

И. Р.: Любовь! Любовь во всех проявлениях, и та, которая сопереживание. Что есть красота? Её можно понимать по-разному. А у любви во всех оттенках позитивный смысл. Любовь! И поэзия! Хорошие стихи внушают добрые чувства. Я верю в поэзию.

— В прошлом году под Вашей редакцией на немецком вышел первый том сочинений Марины Цветаевой. Что будет дальше?

И. Р.: А дальше будет много работы. Потому что это собрание избранных сочинений в четырех томах. Пока идет второй том, мой – третий. Я буду переводить дневники Цветовой. А в четвертом – её поэзия. И это самое интересное и сложное. Процитирую всего одну строфу:

«Там, где мед — там и жало.
Там, где смерть — там и смелость.
Как встречалось — не знала,
А уж так: встрелось — спелось.»

Как перевести на немецкий цветаевскую дерзкую сладкую боль? Сохранить звук и музыку? Где искать эквивалент неологизма? А ведь у неё таких жемчужин россыпи. Далее, в московском полном собрании сочинений Цветаевой – поэзии четыре тома. А у нас будет один в 500 страниц. Значит нужен репрезентативный выбор. А это всегда трудно. В единичных случаях я готова дать два варианта перевода стиха. Почему бы и нет? Современности нужны новые переводы.

#

Текст: Ильма Ракуза, Марина Охримовская

Фото: schwingen.net и Иннокентий Урупин

Вопросы задавали: Ольга Буренина-Петрова, Иннокентий Урупин, Аня Ромиш (Anja Römisch), Диляра Фрюхауф (Diliara Fruehauf), Мария Жукова, Марина Охримовская, Агнешка Гербер.

 

«Marina Zwetajewa. Ausgewählte Werke»

«Марина Цветаева. Избранные произведения»

Под руководством Ильмы Ракузы в берлинском издательстве Suhrkamp при поддержке Московского института перевода выходят избранные произведения Марины Цветаевой на немецком языке. Четырехтомник объединит прозу, очерки и мемуары, дневники, стихи и поэмы Марины Цветаевой, которая наряду с Анной Ахматовой является самой значимой русской поэтессой XX века.

Первый том «Marina Zwetajewa. Ausgewählte Werke: «Ich schicke meinen Schatten voraus» вышел в июне 2018 года. В нём более 700 страниц. 

Переводчики: Elke Erb, Ilma Rakusa, Margret Schubert, Marie-Luise Bott, Hilde Angarowa