Сентябрь, прощай!
Литклуб, Охрантология

Сентябрь, прощай!

Столичный житель, высокий, стройный, ловкий, он выглядел уверенным, целеустремленным. Черные густые волосы стриг коротко. Его нерусское, горбоносое, резковато очерченное лицо смягчали большие по-женски ласковые, близорукие глаза, которые он прятал за стеклами очков, и веселая улыбка красивых, ярких губ.

Познакомились они ранней осенью в одном из московских вузов.

Во всем облике ее, двигалась она или замирала, о чем-то задумавшись, была какая-то напряженность, словно невидимую струну натянули внутри. Ее фигуру можно было назвать совершенной, если бы не легкая сутулость. Миловидное лицо обрамляли золотисто-русые волосы. Заплетая их в тяжелую косу, закалывала на затылке.

Не заметить ее было трудно. Он и заметил. Обменялись десятком незначительных слов, парой вежливых фраз. Оказалось, есть общие приятели. Ей запомнился теплый свет его лучистых глаз. А в его альбоме появились фотографии, где среди других участников встречи была запечатлена и она.

И были незначительные заочные дела, телефонные разговоры, которые помогли им не забыть друг друга. Между прочим, через знакомых она выяснила, что он холост, занимается фундаментальными науками, и ему прочат большое будущее. А он при случае узнал – она дважды была замужем, теперь одинока и что характер у нее не сахар.

Следующая встреча состоялась через год.

Собираясь в Москву, она сразу вспомнила о нем и, надеясь узнать лучше, решила у него остановиться. Так вот запросто и напросилась. Он не был «против». Он был «за» познакомиться ближе. В первый вечер говорили обо всем и ни о чем. Устала с дороги, но никак не могла уснуть, и старалась не ворочаться, чтобы не потревожить чужой покой. А он в другом углу комнаты тоже долго не смыкал глаз, прислушивался к биению своего сердца и дыханию гостьи.

Проснулись одновременно, наскоро позавтракали и разбежались по делам. А вечером сошлись снова. Но теперь при первом взгляде на него ее охватило непонятное волнение, еще неосознанное предчувствие возможности других, более близких отношений. На ночь устроились, как накануне. И затаившись в своей постели, она страстно желала (как она желала!), чтобы он услышал, понял ее.


image description
image description
Топ-10 на «Швейцария для всех»: культура, права человека, связь с отчизной…
| Общество

Топ-10 на «Швейцария для всех»: культура, права человека, связь с отчизной…

Какие темы чаще интересовали читателей «Швейцарии для всех» в минувшем году? Эмигрантская культура, искусство провокации в стихотворении Иосифа Бродского, солидарность...

Марат Гельман на время отказался от концепции Немцова, что Кремль сошел с ума
| Общество

Марат Гельман на время отказался от концепции Немцова, что Кремль сошел с ума

Марат Гельман, российский коллекционер, галерист, публицист и арт-менеджер объясняет поведение российского президента Владимира Путина и его окружения с точки зрения...


Ему не спалось. Он хотел эту женщину. Но что-то мешало. Уж слишком просто. Ведь может и не согласиться. И как это будет выглядеть? А если… Решился. Подошел к ее дивану, присел на корточки, наклонился близко-близко и прошептал: «У тебя шикарное тело. Я хочу провести с тобой ночь».

Слова покоробили ее. Но разве хотела не того же? Так к чему притворство? Улыбнулась, погладила его шелковистые волосы, приникла к открытым для поцелуя губам.

И были еще два вечера… и две ночи. Затем она засобиралась в свою провинцию. Расставались в сумерках скоро и суетливо. Она болтала о пустяках, а он больше молчал, отвечал односложно, порой невпопад. Чувствовал, надо бы сказать что-то важное, что-то им самим еще непонятое, но уже мучившее его.

Проводив ее и так и не найдя нужных слов, долго бродил, вслушиваясь в звуки ночного города, словно боялся вернуться в квартиру, где только что была она, и где самый воздух еще хранил ее запах и тепло.

Вскоре от нее пришло письмо. Ему запомнилась строка: «И лишь одна мысль, одна мысль тревожит меня, то, что не могу тебя обнять». Ответил. Завязалась переписка. Через месяц она опять была в Москве. Теперь он ждал ее с другим чувством, сожалел, что их многое разделяет. А она искала встреч, возвращаясь к нему снова и снова. Он был и рад, и не рад (ведь он хотел только ночь!), а ее фантазии порой почти пугали его.

Однажды, перебирая бумаги, наткнулся на какие-то заметки. Она писала неровным, торопливым почерком: «Как непросто быть терпимым к желаниям, устремлениям чужой воли! Как трудно любить душу ближнего, не пытаясь перекроить на свой манер!

Жить с тем, кого любишь? Любить того, с кем живешь? Вот в чем вопрос. Еще загадка: лишь начинаешь жить с любимым, и душу гложет сомнение, а любишь ли? Она ведь хрупкая, живая – изменяющаяся помгновенно способность душевно радоваться другому во всех его проявлениях. А если мне не дано? Может, я убогая такая уродилась, и это мой крест – жить без любви».

Перечитал еще и еще. Он-то был убежден, что умение жить подразумевает способность смеяться. Как, в сущности, мало знал он эту женщину, женщину, которую, как думал, он ощущает.

Ему нравилось беседовать с ней.

При случае она любила пофилософствовать. Легко раздражаясь и сердясь за это на себя, от чего загоралась еще больше, доказывала, что время – одно из величайших заблуждений человечества. Мол, нету никакого времени. Люди придумали его исключительно для удобства описания природных явлений. И если уж признавать всесилие и всемогущество времени, то и древних языческих богов, и Магомета, и Будду, и Христа.

Ей нравилось повторять: «Я рождена для счастья, как птица для полета». И, мол, будущее за наукой «быть счастливыми». Называла себя хозяйкой своего произвола и послушной слугой совести. И сужая в щелки зеленоватые глаза, словно грозясь кому-то неведомому говорила, что совесть выслеживает на любом расстоянии, через все звездные скопления, ни на мгновение не оставляя вне своего света.


image description
image description
Марат Гельман на время отказался от концепции Немцова, что Кремль сошел с ума
| Общество

Марат Гельман на время отказался от концепции Немцова, что Кремль сошел с ума

Марат Гельман, российский коллекционер, галерист, публицист и арт-менеджер объясняет поведение российского президента Владимира Путина и его окружения с точки зрения...

Топ-10 на «Швейцария для всех»: культура, права человека, связь с отчизной…
| Общество

Топ-10 на «Швейцария для всех»: культура, права человека, связь с отчизной…

Какие темы чаще интересовали читателей «Швейцарии для всех» в минувшем году? Эмигрантская культура, искусство провокации в стихотворении Иосифа Бродского, солидарность...


Он не спорил и не задумывался, прилаживала она к своей жизни готовые формулы, как платье с чужого плеча, или дошла, доболела сама. Да ему это было и неважно. Изучал ее словно стихийное явление, волею судьбы вторгшееся в его размеренную жизнь и невольно замечал, что нуждается в ней.

Теперь они оба искали встреч и тосковали в разлуке. Звал ее в Москву, но как-то неуверенно, словно шутя. А она хотела, что бы позвал всерьез, навсегда. А он не мог, был не в силах ни порвать с ней, ни забрать к себе. Эх, если бы обстоятельства решили за него!

Ей нравилось красивое. Купил к ее приезду два хрустальных бокала. Высокие, дивной резьбы, при ударе они издавали тонкий протяжный звон и казались хрупким чудом. В первый же вечер она случайно задела один – бокал упал, разбился. Было обидно и жалко, от огорчения у нее заломило в висках. Он ничего не сказал, только привлек к себе, как бы стараясь защитить от неведомой беды.

В столице ей было особенно одиноко. Громадный, шумный, словно содрогающийся в конвульсиях, город казался хищным завороженным зверем. Подземные тоннели метро с их грохотом и скрежетом, мельканием света и тьмы виделись опасными лабиринтами. Столпотворение зданий, людей, автомобилей, казематы, палаты, храмы, погосты, месиво блеска и нищеты… все это утомляло и угнетало её.

Как-то раз, когда одна гуляла по московским улицам, напугал нищий. В переходе метро на Чеховской неряшливый уродливый старик скомкал в ладонях отравленный миазмами большого города воздух и бросил в неё. И точно что-то горячее ударило в грудь.

А вечером внезапно слегла. Лихорадило, нестерпимо болело горло, дышала с трудом. Он не отходил от нее всю ночь. К утру стало легче, выздоровела на удивление скоро.

И вновь мучительное расставание, прощальный взгляд сквозь вагонное стекло, случайные попутчики в купе дальнего поезда и долгая изнуряющая дорога под стук вагонных колес.

Однажды ей приснился сон. Очень странный, по правде говоря, сон.

Он отдыхал на каком-то горном курорте. Давно не виделись и, сговорившись заранее, собирались провести вместе неделю. При встрече неожиданно выяснилось: он не может остаться, должен ехать срочно, прямо сейчас – ведь это естественно, – и она, конечно, понимает, рано или поздно так должно было случиться.

Во сне он уж не тот, каким знала его, розовощекий романтический юноша, а дородный, холеный, знающий себе цену мужчина лет за сорок. Но это все же он. Рядом с ним чувствовала себя старушкой.

Уехал. Осталась одна. Вышла на террасу небольшого домика, расположенного на горном склоне. Вокруг буйствовал красками осенний лес. Вечерело. Воздух был чист и прозрачен. Деревья подступали к дому так близко, что к ветвям можно было дотянуться руками. Сквозь листву пробивались последние лучи уходящего солнца. И она понимала – больше они никогда не увидятся, и что он оставил ее здесь умирать.

Вернулась в дом, достала свечу.

– Здесь иногда отключают электричество. Надо приготовить свечи, – подумалось ей.

Сон запал в душу — (предвидеть неизбежное не так уж сложно).

Судьба вновь свела их в конце сентября.

В тот день они встали поздно. Из уютного тепла постели выбирались неохотно – в крохотной квартирке под крышей многоэтажного дома зябко.

В подогретый лаваш завернула ломтики нежно-розовой ветчины, желтого пикантного сыра, заправила острым красным соусом. Согревались горячим, горьковатым чаем.

У него с утра были неотложные дела, уходил первым. Вышла на балкон, чтобы послать ему на прощание воздушный поцелуй. Бр-р-р. Влажный, плотный, почти морозный воздух моментально остудил ее голые коленки, нахально забрался под юбку. Мгновенно замерзли руки. Скорее в тепло!

На встречу с ним спешила под золотым листопадом кленовых листьев в жарких объятиях шерстяного платья. Город был залит солнцем. Дышалось легко. В душе мириады хрустальных колокольчиков звенели нежно и тонко. И казалось, эта едва уловимая мелодия вырывалась из груди, уносилась выше, выше – до синего неба, дальше, дальше – до белого облака…

Еще была свинцово-голубая стылая гладь озера в желто-багряной раме лиственных лесов, водная станция, небольшое, грациозное, легкое как стрела суденышко. Натянули тугие треугольники белых парусов. Яхточка неслась в веере крупных тяжелых брызг, подгоняемая порывами студеного ветра, сильно кренилась, казалось, вот-вот зачерпнет воды полным бортом. Но он управлял парусами уверенно, быстро, и эта уверенность передалась ей.


image description
image description
Марат Гельман на время отказался от концепции Немцова, что Кремль сошел с ума
| Общество

Марат Гельман на время отказался от концепции Немцова, что Кремль сошел с ума

Марат Гельман, российский коллекционер, галерист, публицист и арт-менеджер объясняет поведение российского президента Владимира Путина и его окружения с точки зрения...

Топ-10 на «Швейцария для всех»: культура, права человека, связь с отчизной…
| Общество

Топ-10 на «Швейцария для всех»: культура, права человека, связь с отчизной…

Какие темы чаще интересовали читателей «Швейцарии для всех» в минувшем году? Эмигрантская культура, искусство провокации в стихотворении Иосифа Бродского, солидарность...


А небо хмурилось. Вдруг сорвался град – белые льдинки сыпали и сыпали. Неожиданно горизонт прояснился, и над водной гладью заиграла яркая семицветная радуга. Загадывали желания. Каждый свое, сокровенное.

Домой добирались на метро. Ей были неприятны уходящие в черный зев тоннеля рельсы и голос диктора: «Осторожно, двери закрываются».

Угас последний сентябрьский день.

Ночью ее знобило. Заснула, прижавшись к нему как котенок.

И вновь приснился странный сон.

Они стояли на вершине холма. Было облачно и ветрено. Внизу – весь мир.

– Ты любишь меня? – спросила.

– Не знаю, – ответил он.

Проснулась опустошенная. И снова – проводы.

Поезд прибывал рано утром. Каким бы длинным не было путешествие, дольше всего поезд идет вдоль перрона. Покинув, наконец, вагон в своем родном городке, почувствовала себя неуютно, словно на нее кто-то смотрит. Оглянулась – это были горы.

День за днем она без него не жила, а выживала, сознавая, что нынешнее состояние есть ничто иное, как болезненное наваждение. Потребность видеть, слышать, чувствовать его стала чуть ли ни смыслом жизни. А по ночам терзали страхи. Ведь разлука почти как смерть. Только смерть – навсегда.

А он любил, тосковал, по привычке много работал. Ждал. Знал – когда-то это кончится. Надо только дожить. Пришла долгая зима с обильными снегопадами и розовыми рассветами в сизой, морозной дымке. Холодными вьюжными вечерами ему особенно упоительно мечталось о жарком лете.

И лето наступило. Для него – в чужой, далекой стране, куда уехал надолго, возможно, навсегда.

2002

#

Текст: Марина Охримовская

Фото: Ольга Вартанян

Поделитесь публикацией с друзьями

Напишите ваше мнение в FACEBOOK

Комментарии на сайте

Марина Охримовская

ШАРОВАЯ ЭМОЦИЯ

Кто был на концерте или спектакле, хорошо это знает. Когда эмоции, кажется, в воздухе летают, и люди вместе смеются и плачут. Мне довелось побывать в ситуациях, когда невольно задумаешься о чудесах.

В те юные годы я жила в доме на берегу моря в комнате с коммунальной кухней, где была одна мойка для посуды с холодной водой на пять семей, пять газовых плит, пять столов, пять мусорных ведер и так далее. А каждая из хозяек (без ложной скромности — и автор этих строк) достойна кисти Зощенко и пера Бидструпа. Но об Алине — подробнее.

Учительница географии и биологии древних кочевых кровей имела красивые круглые глаза цвета подгнивших слив и острый, злой, как Серый Волк, язык. Она любила вываривать нижнее белье в маленькой кастрюльке, из которой вода нередко выкипала, из-за чего интимные подробности одежды загорались веселым сине-красным пламенем.

Не помню, почему случился очередной кухонный когнитивный диссонанс, когда Алина с расстояния где-то пяти метров бросила мне в спину тяжелый комок брани. Мгновенно что-то раскаленное ударило в мою правую лопатку и прожгло до печени. Ощущение было столь неожиданным и болезненным, что я инстинктивно дернулась и обернулась на соседку.

Вид ее был странен. Видимо, это что-то срикошетило, как при выстреле, потому что глаза Алины были выпучены, а открытый онемевший чёрный рот, кажется, ещё дымился. В следующий миг она справилась с внезапным столбняком, захлопнула ротовое отверстие и склонилась над своей плитой с бледным варевом. Перманентная коммунальная свара залегла до поры до времени в окоп.

Второй подобный пример «шаровой эмоции» описан в рассказе «Сентябрь, прощай!». Мой учитель Павел Новокшонов, прочитав его надцать лет назад, сказал, что, да, есть кинематографичность изображения, характерная для современной прозы, а новизна — именно в эпизоде об эмоциональных чудесах.

Согласна, художественное красит фантазия, и все же фрагмент с ужасным юродивым в московском полуденном подземном переходе от «Чеховской» к «России» — настоящий. Гениальный ли актёр это был? Реальный городской сумасшедший? Может, кто ещё его видел?

А вам приходилось почувствовать удар сжатой подобно шаровой молнии злой эмоции?

https:// https://www.facebook.com/login/?next=https%3A%2F%2Fwww.facebook.com%2Fmarina.okhrimovskaya

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Похожие тексты на эту тематику

Мост через Байкал
| Литклуб

Мост через Байкал

Публицист Павел Новокшонов долго занимался историей освоения Сибири. Сам сибиряк, иркутянин, работал в Лимнологическом институте на Байкале. Затем, как репортер...