Взглянуть в немигающие глаза беды
"Советские кантаты". Сергей Завьялов.
Литклуб

Взглянуть в немигающие глаза беды

[box]

В 2015 году за книгу «Советские кантаты» Сергей Завьялов удостоен Премии Андрея Белого — старейшей независимой литературной премии в современной России. В 2016 году ему была вручена итальянская премия Ceppo Internazionale Piero Bigongiari.

Речь Сергея Завьялова «Взглянуть в немигающие глаза беды» переведена и вышла в свет на итальянском и немецком языках:

Fissare gli occhi impassibili della disgrazia (Corriere Fiorentino / 25.02.2016)
Schau dem Unglück in die unbewegten Augen (Frankfurter Allgemeine Zeitung / 06.08.2016)

Здесь мы впервые публикуем её русский оригинал.
[/box] 1

Поэзия, вероятно, – самая хрупкая форма духовной деятельности человека.

И не только потому, что огромная ее часть с веками оказалась утрачена (будь то наследие бесписьменных эпох и вымерших языков, будь то разбитые клинописные таблички или рассыпавшиеся папирусы), но и потому (и прежде всего потому), что историческая память властно деформирует нашу оптику, требуя переосмысления, казалось бы, очевидного (а на самом деле попавшего от бесконечного повторения в «слепую зону» тривиальности), перевода его на язык, соотносимый и с опытом говорящего и с опытом слушающего. И вот уже истертая гимназическая строка:

Arma virumque cano / Битвы и мужа пою

вступая в диалог с книгами Примо Леви или Варлама Шаламова, начинает переводиться как

Я свидетельствую о катастрофе
и о человеке, в ней канувшем,
или же ее пережившем
и ею искалеченном


image description
image description
Топ-10 на «Швейцария для всех»: культура, права человека, связь с отчизной…
| Общество

Топ-10 на «Швейцария для всех»: культура, права человека, связь с отчизной…

Какие темы чаще интересовали читателей «Швейцарии для всех» в минувшем году? Эмигрантская культура, искусство провокации в стихотворении Иосифа Бродского, солидарность...


И в таком ключе становится абсолютно понятным и судорожный побег Энея от счастливой любви (параллельный мотив мы найдем, например, в сюжете романа прошедшего через Освенцим Имре Кертеса), и его болезненную нерасторжимость с тенями усопших, и его нервную тягу к обустройству провиденциального дома.

Стоит только разгадать скрываемую поэтом травму – и строки, представлявшиеся полными холодного высокомерия, начинают содрогаться от рыданий:

Dicar qua violens obstrepit Aufidus
et qua pauper aquae Daunus agrestium
regnavit populorum ex humili potens

В классическом переводе Шервинского он звучит так:

Назван буду везде – там, где неистовый
Авфид ропщет, где Давн, скудный водой царем
Был у грубых селян. Встав из ничтожества и т. д.

Сегодня я бы перевел их так:

Обо мне будут говорить там,
где грохочет непокорный Ауфид

(колонизаторы покорили всё на моей родине,
заглушили все звуки, кроме его рёва),
там, в скудном урожаями краю,
где когда-то во главе защитников свободы
стоял крестьянский вождь по имени Давн,
что я – тот, кто, будучи сыном повстанца,
брошенного в концлагерь

(в другом месте эта же рана будет названа без обиняков:
libertino patre natum),
нашел-таки в себе силы
преодолеть  рабское унижение.

2

Отдельными изданиями поэзия Завьялова выходила на финском, шведском, эстонском и итальянском языках, еще на 9 языках – в антологиях и периодике.
Отдельными изданиями поэзия Завьялова выходила на финском, шведском, эстонском и итальянском языках, еще на 9 языках – в антологиях и периодике.

Я родился без малого шесть десятилетий назад в Царском Селе, городе, ставшем для русской культуры символом красоты и вдохновения: одновременно русский Версаль и русский Веймар, «город муз», с которым связаны имена наших национальных гениев: Пушкина и Анненского, Ахматовой и Мандельштама.

Всё, казалось бы, перевернувшая русская революция, не тронула в этом образе ничего, и лишь усилила окружавший его миф, переименовав в честь поэтического кумира в город Пушкин.

Из истории более чем двухлетней немецкой оккупации в 1941-1944 годы парадная история и следовавшие в ее фарватере русские поэты меморизировали сгоревшие сокровища царских дворцов, поруганное величие «города муз» и прославляли победное оружие генералов, командовавших армиями, корпусами и дивизиями, разгромившими противника.

Однако, у оккупации была и другая история: когда 24 января 1944 года советские войска вновь вошли в город, они не встретили в нем ни одного (в прямом, а не фигуральном смысле слова) живого человека. Из приблизительно 60 тысяч жителей эвакуироваться до прихода немцев успели только 24 тысячи; 10 тысяч умерло от голода и болезней, 8 тысяч было уничтожено, 18 тысяч угнано на принудительные работы в Германию.


image description
image description
Топ-10 на «Швейцария для всех»: культура, права человека, связь с отчизной…
| Общество

Топ-10 на «Швейцария для всех»: культура, права человека, связь с отчизной…

Какие темы чаще интересовали читателей «Швейцарии для всех» в минувшем году? Эмигрантская культура, искусство провокации в стихотворении Иосифа Бродского, солидарность...


И это не всё: основанный русскими царями, как и его гигантский сосед Петербург, на захваченных финских землях (что не раз было с восторгом воспето «служителями муз») мой родной город вплоть до Второй мировой войны был островком (по-фински он так и назывался Саари, остров) в не иссякавшем, хотя и мелевшем с каждым поколением, финноязычном озере: к началу войны в его окрестностях оставалось еще около 20 тысяч финнов – половина сельского населения. Все они были депортированы, и только «оттепель» 1950-х годов открыла для них лазейку возможности вернуться в родные места. Я помню нескольких стариков, говоривших со страшным акцентом: одноглазого дворника в моем детском саду (где он потерял глаз?), молочницу, носившую по утрам свою продукцию на продажу по городу в неподъемном бидоне за спиной; чуть позднее, уже в эпоху детанта, по воскресеньям от железнодорожной станции тянулись вереницы престарелых прихожанок восстановленной лютеранской кирки.

Таким образом в городе моего детства после Второй мировой войны сменилось почти все население, как это сталось с Выборгом, перешедшем от Финляндии к России, Бреслау – от Германии к Польше, Полой – от Италии к Хорватии, ранее – с анатолийской Смирной, а чуть позже – с палестинской Яффой. К этим примерам можно прибавить сгоревшую в атомной бомбардировке Хиросиму, ашкеназские местечки Белоруссии и Украины, павший жертвой революционного фанатизма Пномпень.

Позднесоветское государство, восстановив посреди городских руин и деревенских пепелищ императорскую резиденцию во всем блеске елизаветинского барокко, превратило ее в оскорбительно лживую декорацию для маскировки казарм и заводских общежитий советской военщины. Этот невыносимый контраст толкал в пропасть пассеизма: несколько десятилетий возвышенно настроенные молодые люди опьяняли себя мифом о волшебном царстве, погубленном «красными извергами». И, наверное, нигде это опьянение не было столь хмельным, как в парках русского Версаля. Для молодого же поэта, каким я был в конце советских лет, вставал выбор, определяющий и поэтику, и  проблематику, и этику. Он требовал от него встать на чью-то сторону: с одной стороны был мир «красоты», восхитительные по звучанию рифмованные эскапады русского Art Nouveau, культ «хорошего вкуса», с другой – выжженная катастрофами земля Art Contemporain с отказом от дискурса победы как такового.

Этот выбор имел и один совсем уже безжалостный аспект. Я должен был выбрать, какие именно трупы оплакать. Можно было делать это избирательно, и тогда в число оплакиваемых попадала только уничтоженная (включая малолетних царских детей) элита, эстетические вкусы которой я разделял и художественным наследием которой я восхищался. При этом не замечались те, кого эта элита обрекла на тотальную исключенность из современности вследствие полуголодного существования (у четверти крестьянских семей перед революцией не было ни одной лошади, еще у четверти – лишь одна), без медицины и образования (три четверти населения было неграмотным),

Можно было делать это не избирательно, и тогда в число оплакиваемых должны были попасть все трупы: восставших рабочих – и казаков, которых пригнали с Дона и Кубани в них стрелять, оборонявших город оккупантов (оставлен он был Красной армией фактически без боя), скажем, из Швабии и Андалусии (в нашем городе стояла дивизия испанских фалангистов) – или штурмовавших его призывников, скажем, с Волги или Урала.

3

Собственно на этот выбор, который заключается в осознании отсутствия выбора как такового, в принятии трагической реальности и ушла моя жизнь. Genius loci Царского Села, обнажая свое беспощадное истинное лицо, задрапированное вуалью «прекрасного», десятилетие за десятилетием постепенно открывал мне родственные своей, но уже иных, циклопических, масштабов, трагедии, которые я унаследовал при рождении. Травмы близких входят в нас, даже если они всеми силами пытаются нас от них защитить.

Именно в этом ключе я готов интерпретировать классический стих:

Quem tu, Melpomene, semel
nescentem placido lumine videris…

Пастернак переводил:

На кого в час рождения,
Мельпомена, упал взор твой приветливый…

Я бы перевел:

Несчастье, на кого однажды
ты при рождении уронишь
свой немигающий взгляд…

Я спрашивал у нашего финна-дворника, будет ли в детском саду сегодня на обед шоколад, а его акцент уводил меня обратно в мордовские леса, из которых вышли мои предки, сбросившие родной язык (родственный финскому) вместе с деревенскими лохмотьями и стоптанными лаптями.

Я становился в очередь к сундучку с мороженым, который летом выкатывали на площадку перед кинотеатром в радость детям (потом я узнал: на то самое место, где некогда стояла виселица карателей), а эта очередь тянулась куда-то вдаль и в конце концов утыкалась в штабель запеленутых в простыни жертв ленинградской блокады, среди которых лежал и мой дед по отцу.

Я играл на скрипке под крышей императорского дворца (музыкальная школа находилась на его верхнем этаже), но Гайдн и Вивальди были, в сущности, – обманом, взятым напрокат из чужого, респектабельного детства. Внук расстрелянного врага народа (мой дед по матери, директор военного завода) в лучшем случае должен был бить обветрившимися пальцами по гитарным струнам в компании немытых подростков на дворовой скамейке, крича что-то отчаянное под примитивные аккорды.

Мои три большие поэмы Четыре хороших новости, посвященная болезненной эрозии этнической и языковой идентичности дославянского населения России, Рождественский пост, фиксирующая трансформацию человеческой личности в тисках блокадной голодной смерти и Советские кантаты, повествующие об экстатическом безумии, объединяющем и делающем неразличимыми жертв и палачей Большого террора, собственно и стали выговариванием этих травм на языке  Art Contemporain.

4

Но тут возникает противоречие: получается, что расставаясь с эгоцентрикой «лирического героя» и претензией поэзии на исключительность в духе Art Nouveau,  переходя от разговора о себе к свидетельству о катастрофе, даже отдавая свой голос другим, тем, кто по каким-либо причинам лишен возможности высказаться сам, поэт способен это сделать лишь до предела погрузившись в собственные травмы, которые единственно могут быть (а могут не быть, и тогда это – крах) окнами в миры других людей.

На мой взгляд, эта способность искусства (не только поэтического, но и всякого другого) только и дает художнику моральное право покушаться на жизнь окружающих, крадя у них время, которого в любой ситуации и в любом возрасте смертельно мало.

Видео: Сергей Завьялов на встрече в Литературном Клубе в Цюрихе 11 февраля 2016 г.

Но вот может ли (и насколько) поэт говорить от имени других, от имени тех, у кого нет языка, чтобы говорить? Насколько его собственная травма позволяет это сделать? Насколько позволяет это сделать классовая и культурная пропасть? Не встаем ли мы на позицию экзотизации, видя в обществах (недавнего) прошлого, и прежде всего в советском обществе, того идеального Другого, который лишь укрепляет уверенность современного человека в своей непогрешимости и до которого этому современному человеку, по большому счету, нет никакого дела?

Не менее важен и вопрос о том, не является ли разговор о катастрофах прошлого уловкой, уводящей в сторону от действительно насущных проблем, таких как  глобализация, поляризующая бедность и богатство уже не в одной отдельно взятой стране, но между континентами; таких как генная инженерия, грозящая перенести классовое неравенство на физиологический уровень?

А с другой стороны, жесткая критика общества не является ли формой агрессивного кидалтизма, западней для протестной энергии, направляемой на борьбу с подставными врагами, тогда как истинные, не афишируя этого, продолжают завоевывать шаг за шагом весь мир?


image description
image description
Топ-10 на «Швейцария для всех»: культура, права человека, связь с отчизной…
| Общество

Топ-10 на «Швейцария для всех»: культура, права человека, связь с отчизной…

Какие темы чаще интересовали читателей «Швейцарии для всех» в минувшем году? Эмигрантская культура, искусство провокации в стихотворении Иосифа Бродского, солидарность...


Один только перечень первостепенных и, главное, этически принципиальных вопросов, стоящих перед современным художником,  таков, что любой намек на благодушную веру в поступательное движение гуманизма на планете отбрасывает его в лучшем случае на столетие назад, когда лучшие «мастера пера» всех европейских стран своими звучными шедеврами готовили своих читателей к взаимной бойне.

А за их спинами высятся титаны романтизма, открывшие величие народного духа, проявляемое, в частности, в агрессии против соседей, барды географических открытий (колониальных захватов), трубадуры крестовых походов (религиозной нетерпимости), псалмопевцы завета между Богом и избранным народом (этнических чисток).

Все они были искренни, все они верили, что служат Добру и Человеку. Мы тоже в это верим. Насколько служим Злу мы?

Проходят тысячелетия, но в тотально изменившемся человеческом обществе поэт занимает всё ту же шаткую позицию, что и его предок, отправлявший экстатические ритуалы, порой с человеческими жертвоприношениями, чтобы задобрить злых духов и спасти племя от стихийных бедствий и голода; пламенно воспевавший резню, которую молодежь устроила в соседней деревне, отстояв таким образом своё право на женщин и потомство, а свое потомство – на жизнь; властно клавший пышным погребальным обрядом предел всесильному торжеству смерти.

Текст: Сергей Завьялов

Сергей Завьялов

Фото и видео предоставлены Сергеем Завьяловым и Литературным Клубом в Цюрихе.

Книги Сергея Завьялова можно купить: www.ozon.ru, www.livelib.ru, www.ay.bywww.kniga.ru, в книжных магазинах в России и за рубежом. Британский, немецкий, французский и итальянский «Amazon» предлагают итальянскую и шведскую книги. На финском: www.booky.fi, на эстонском: www.rahvaraamat.ee

Поделитесь публикацией с друзьями

Напишите ваше мнение в FACEBOOK

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Похожие тексты на эту тематику