Schwingen.net публикует восемь рассказов Александра Хургина из цикла «Мемуарные байки».

Тогда это был именно Донбасс. А не Домбас, как сейчас…

Не знаю, зачем я хочу о нём рассказать. Но у меня появилось ощущение, что есть в этом какой-то смутный смысл.

Два еврея

После института я по собственному глупому желанию попёрся работать на шахту. За опытом. В город Красный Луч, комбинат «Донбасс-Антрацит», шахта «Запорожская». Располагалась она в высшей точке Донецкого кряжа, в степи. От Красного Луча 25 км и столько же не доезжая Дебальцево. Посёлок 2000 человек. Всё как надо.

Приехав и как-то устроившись, пошел записываться в библиотеку. Библиотека на шахте была по тем временам роскошная. Треть всего прочитанного в жизни я почерпнул из этой библиотеки. А кое-что с молчаливого согласия библиотекарши – впоследствии украл. Все равно, кроме меня, эти книги никому нужны не были.

Да, так вот, пришел я записываться в библиотеку. Девушка вынула из стола формуляр:

– Фамилия?

Я сказал.

– Имя-отчество?

Я сказал.

– Национальность?

– Еврей.

Она подняла на меня глаза и спросила:

– Что, так и писать?

 

А до моего приезда в шахтном посёлке жил всего один еврей. Лёва Гофштейн. Вежливый, тихий, приличный дядька. И все евреи в представлении местных жителей были похожи на него. Работал он начальником техотдела, то есть ходил в чистом и практически всегда на поверхности, в конторе. Я же сдуру полез на добычной участок. Сперва, чтобы войти в курс дела, электрослесарем, потом механиком – на самую собачью должность, какая только есть в шахте. День ненормированный, выходных нет. Идёшь пить водку или играть в преферанс – обязан сообщить диспетчеру, где тебя в случае чего искать. В общем, не жизнь, а сплошной праздник труда.

Как-то в лаве, когда я с двумя подручными, весь в угле и в масле, менял гидродвигатель угольного комбайна БК-52, рабочий очистного забоя Голуб спросил:

– Зиновьич, а кто ты по национальности?

– Еврей.

Голуб сначала не поверил, а потом сказал:

– Какой-то ты еврей нерусский. В смысле, нечеловеческий.

С тех пор прошло больше сорока лет. То, что я еврей не русский, определилось окончательно и бесповоротно. Что же касается второго определения, то мне и сегодня не даёт покоя вопрос: прав был Василий Иваныч Голуб или не прав?..

Фащевка

Шахта «Запорожская», если посмотреть на карту, располагалась почти напротив села Фащевка. Шахта с одной стороны дороги Харьков – Ростов, Фащевка с другой – в некотором отдалении. И очень много рабочих ездило на шахту из Фащевки.

Я не знаю, насколько достоверны мои сведения об этом селе. Но говорили, что основали его беглые каторжники.

Ещё в Екатерининские времена их гнали осваивать юг России, а они бежали из-под стражи и селились в сторонке от тракта. Местные жители утверждали, что в Фащевке никогда не было помещиков и крепостного права. И советской власти тоже не было. Одна видимость.

Более того, там во время войны не было немцев. Вернее, они свернули с дороги, увидев поселение, вошли, остановили первого попавшегося мужика и сказали: «Будешь старостой». После чего уехали. И больше их в Фащевке никто не видел. Даже на обратном пути не заглянули. Видно, на обратном пути не до того им было.

И уж чего точно не было в Фащевке и окрестностях – это национальной розни. Фащевский народ состоял из русских, украинцев, белорусов, поляков, венгров, румын и прочих, и прочих, и прочих. Язык, на котором говорили люди, представлял из себя какую-то дикую смесь непонятно чего с чем.

Помню, некий Миклош жаловался: «ВШТ – есть бОрдак, а мы все дурАки» (ВШТ – участок внутришахтного транспорта). Вместо «бежал» там говорили «бегАв», вместо бежать – бечь. “Когда” превращалось в “калды”. Лопата звалась грабаркой, кровать – крОватью, завтрак, который брали с собой в шахту, тормозком, а трёхлитровая банка самогона – бутыльком. Но случались и языковые откровения.

Породу после буровзрывных работ убирала машина ПНБ-2 (породопогрузочная, непрерывного действия, с боковым захватом). Что-то вроде снегоуборочной. Лапы у нее гребут по очереди – сначала левая, потом правая и так далее. Все легко могут себе это представить. Кстати, в народе такая машина называлась почему-то «Иван».

Так вот, машинист после смены обязан был написать механику в особом журнале, если машина требовала ремонта.

Прихожу как-то на работу, открываю журнал и читаю: «Машина работает куды зря». И все. Ни слова больше. Интересно, думаю – как это? Переоделся, спустился в забой, включил машину – она гребет двумя лапами вместе, одновременно. Ну, срезало шлицы на одном валу под лапой. Бывает. Но каково определение! Коротко, точно и ясно. В общем, умри – лучше не скажешь.

Воруют

Если применить к Донбассу карамзинское «Как там в России? Воруют», ответ будет: «Пьют и воруют». Справедливости ради надо сказать, что в мои времена там ещё и работали. Много и тяжело. Рабочий очистного забоя уходил на пенсию в пятьдесят. Умирал в пятьдесят один.

О «пьют» ещё расскажу. А воровали в Донбассе по советским меркам как-то даже отчаянно. Каждый на своём месте, по мере сил и возможностей. Начальство выписывало на рабочих липовые премии, закрывало липовые наряды, липово что-то ремонтировало и покупало. Главбух, идя в отпуск, начислял левые деньги всем подряд, в ведомости «округлял» красным карандашом сумму, и её у тебя отнимали прямо в кассе.

Я сразу же сказал кассирше, что не отдам. Премия, так премия. Кассирша офигела, позвала главбуха. Главбух удивился, но не настаивал. В следующем месяце левую сумму у меня вычли. И больше таких фокусов со мной он себе не позволял.

Но воровало не только начальство.

В начале семидесятых на шахте то ли «Известия», то ли «Засядько» – не помню уже – эфэргэшные немцы монтировали свой эфэргэшный струг. Застелили лаву досками, разложили никелированные инструменты, приспособления, приборы и прочие немецкие чудеса. Отработав, оставили всё там, где застал их конец смены. Назавтра выяснилось, что украли всё!

Потом долго восстанавливали немцам их комплекты инструментов, доставали нужные приборы – у нас-то ничего подобного не было и в помине. А когда восстановили, процесс организовали так: немцы работали семь часов, а остальные 17 вверху и внизу лавы дежурили специальные сознательные люди, чтобы никто туда не мог войти. Заставить же немцев таскать инструменты с собой на поверхность и обратно, как это делали все нормальные шахтёры, так и не удалось. Они просто не понимали – зачем?

А струг их задавило горным давлением чуть ли не в первый месяц работы. Не пошёл у нас их хвалёный струг. Не прижился.

Как-то ночью, после смены, я заметил огромного мужика со стойкой крепления ствола (вес 90 кг) на горбу. Подошёл – крепильщик Саша Пихтерёв. Обычно он работал с напарником. Напарник девять месяцев крепил в шахте стволы, а на три месяца, договорившись с начальником и Сашей, уезжал на гастроли. Сочи, Анапа и т.д. И возвращался на «Жигулях». В свободное от шахты время он был каталой. Шулером.

Да, так вот, я говорю:

– Саша, зачем ты её тащишь? Стойку.

Саша задумался, бросил ее на землю и сказал:

– Может, пригодится? – потом добавил: – Хотя это вряд ли.

Но больше всего меня бесило, когда воровали маслонасосы. Потому что воровали их, чтобы качать воду из колодца на огород. И объяснить, что от воды маслонасос сразу заклинит, никому было нельзя. Крали, крепили на раму, подсоединяли шланги, опускали в колодец, включали и – выбрасывали. Иногда вместе с двигателем, украденным на той же шахте. Поскольку при заклинивании насоса он часто сгорал.

В конце концов, я дал задание свалить все маслонасосы в совершенно доступном месте. Изготовил щит на палке, написал на нём: «Маслонасосы для идиотов – воду откачивать». И, как ни странно, воровство насосов прекратилось.

#

Александр Хургин

Продолжение следует…

Фото:

Вентиляционный ствол шахты им. Засядько (г. Донецк), примыкающий к Щегловскому кладбищу. 2007 г. (© Yakudza, https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Zasyadko.jpg)

 

Комментарий через Facebook